«Четверо детей?! Забирай их и проваливай!» — история женщины, которую бросили после родов, но которая сумела построить счастливую жизнь заново
— Ты произвела на свет четверых? Забирай их и выкручивайся сама, это уже чересчур! — заявил мне муж, едва переступив порог, не глядя в мою сторону.
Он стоял на пороге, ещё в куртке, пахнущей морозом и перегаром. В руке — наполовину пустая бутылка. Капли с её горлышка медленно скатывались вниз и падали на потёртый линолеум. Каждая — как удар по сердцу.
А я стояла посреди комнаты. Голова гудела от бессонной ночи и сорока восьми часов боли. В самодельных люльках — четыре крошечных тела. Петя, Маша, Лена и Олег. Они были такие тихие, такие хрупкие, будто нарисованные на шелке. Казалось, чуть подуешь — исчезнут.
— Я не договаривался на такое, — продолжил он, избегая взгляда на детей. — Я хотел нормальную семью. Ну, одного, максимум двух. А тут…
Он махнул рукой в сторону детей. Как будто это были не наши дети, а ненужный груз, оставшийся после неудачной сделки. Я не сразу поняла, что происходит. Мысли не укладывались в голове. После родов всё внутри было размытым, пульсирующим. Словно я всё ещё оставалась там — в родильной, среди криков, ламп, пота и слёз.
Родовая деятельность длилась 18 часов. Я думала, что умру. Когда появился Петя — первый, самый крупный, — я поверила, что всё позади. Но акушерка крикнула: «Второй пошёл!» — и я, не успев вдохнуть, вновь нырнула в боль. Потом была Маша, затем Лена, и, наконец, маленький, почти прозрачный Олег.
Когда меня перевезли в палату, я не могла пошевелиться. Только смотрела, как медсестра перекладывает детей в кроватку. Я не верила, что они — мои. Что я произвела на свет целый мир.
Но вот мы дома. Четыре новорождённых. Деревенский дом, где пахнет печкой, сосновыми досками, простыми пелёнками. И Сергей — мой муж, мужчина, с которым я прожила шесть лет, с которым мечтала о будущем, — говорит, что уходит.
— Ты с ума сошла, Таня, — выдохнул он. — Четверо! Это же невыносимо. Я не смогу. Я не хочу.
— Уходи, — прошептала я. — Просто уходи.
Он молчал, потом медленно развернулся и вышел. Не хлопнул дверью. Щелчок замка был таким тихим, но внутри он прозвучал, как выстрел. Я стояла, вглядываясь в его силуэт в окне. Он шёл быстро, не оборачиваясь. Прямая спина. Решимость. Но не та, что у воина, а та, что у беглеца.
Первой пришла Галина, соседка. Её не нужно было звать. Она просто вошла, сняла платок, взяла веник и начала подметать. Потом затопила печь, согрела воду. Ни слова не сказала.
Потом появилась Нина Петровна, бывшая учительница. Села у колыбелей, начала напевать что-то старое, доброе. Потом ещё женщины. Кто с супом, кто с марлей, кто с банкой сгущёнки. В деревне не бросают своих. Особенно — мать с новорождёнными.
— Выдержишь, девочка, — сказала баба Клава, наша старейшая. — Ты упрямая. А это главное.
Когда наступила ночь и все разошлись, я осталась одна. Дети спали. В комнате было тихо, только слышно, как тикают старые настенные часы и как потрескивает дрова в печи. На столе лежали четыре свидетельства о рождении. Четыре жизни. Я посмотрела на них — на фамилии, на мелкие буквы, на печати.
И впервые за долгие часы не почувствовала страха. Только странную, крепкую решимость. Я не плакала. Слёзы окаменели внутри. Вместо них — голос: «Ты справишься».
Я позвонила отцу. Он давно жил один — после смерти мамы. Никогда не вмешивался, но всегда был рядом.
— Тятя… он ушёл, — сказала я.
Три секунды тишины. Его тяжёлое дыхание.
— Приеду завтра, — ответил он.
И приехал. С мешком картошки, с досками, с инструментами. Посмотрел на внуков. Погладил Петины волосы. Достал из внутреннего кармана пачку денег.
— Вот. На первое время, — сказал. — А завтра начнём строить ещё одну комнату. Им тесно будет.
Так началась наша новая жизнь. Без Сергея. Без иллюзий. Зато с любовью — чистой, как родниковая вода.
Дети росли. У каждого — свой характер. Маша — мечтательница. Любила рисовать, находить красивые камешки, плести венки. Петя — серьёзный, надёжный. Помогал деду рубить дрова, чинить забор. Лена — молчаливая, рассудительная. Уже в три года обожала книжки. А Олег… Олег был как огонь — непоседливый, с синяками, с шалостями. Но ласковый до слёз.
Я научилась делать всё одной рукой. Кормить грудью и мешать суп. Шить и слушать сказки. Печь хлеб и укачивать одновременно двоих. Иногда засыпала прямо на полу, рядом с ними.
Иногда было тяжело. Не физически — душевно. Были дни, когда хотелось просто исчезнуть. Но стоило посмотреть в их глаза — всё проходило. Потому что они — мои. Потому что я дала им жизнь. А теперь должна её наполнить.
Мама приехала весной. Осталась. Сказала:
— Нельзя, чтобы дети росли без бабушки. Кто им сказки расскажет?
С тех пор вечерами она плела коврики и рассказывала истории о волшебных печах и говорящих зайцах. А дети слушали, затаив дыхание.
Отец — дед Иван — стал их героем. Он не нянчился, не сюсюкал. Но каждый выходной собирал их:
— Пойдём, орлята. Пора учиться.
И они шли — в лес, к реке, на рыбалку. Он учил их разводить костёр, находить север по мху, лечить крапивой царапины. Вечером возвращались уставшие, но счастливые.
Так прошли годы. Дом наш стал полон смеха, звуков, запахов. На стенах — рисунки, на полках — книжки, в ящиках — каштаны и шишки. Жизнь текла. Нет, не гладко. Но — по-настоящему.
О Сергее я вспоминала редко. Однажды он пытался вернуться. Постоял у ворот. Я вышла.
— Я… хочу увидеть детей, — сказал он.
— А ты их узнаешь? — спросила я.
Он помолчал, развернулся и ушёл. Не вернулся больше.
Мои дети выросли. Сейчас Маше двадцать. Она учится на архитектора. Петя служит в армии. Лена — на втором курсе биофака. Олег ещё в школе, но уже делает сайты и мечтает о собственном стартапе.
Мы живём в том же доме. Он стал больше, уютнее. Мы всё так же пьём чай на веранде, собираемся всей семьёй по выходным, помогаем друг другу.
А я… Я больше не боюсь одиночества. Потому что знаю: самая прочная опора — в тех, кого ты вырастила с любовью.
Когда-то мне казалось, что всё кончено. Что я не справлюсь. Но теперь я знаю: сердце женщины сильнее любых испытаний. Особенно — сердца матери.
