Свекровь обнаружила двоих детей в заброшенном колодце и отдала их на воспитание. Я растила их, как своих.
— Алёна, родная, помоги мне… — голос Марии Никитичны дрожал, когда она переступила порог дома, крепко прижимая к себе два маленьких свёртка.
Алёна замерла у мойки, в руке застыла недомытая тарелка.
За окном лил дождь, собака не решалась зайти внутрь, жалась к стене и выла. Всё утро Алёну преследовало странное чувство — будто воздух стал плотным, как ненастоящий.
— Что случилось? — спросила она, подходя ближе. Лицо свекрови было мокрым от слёз.
— Вот, — Мария Никитична развернула первое одеяло, и Алёна увидела лицо крохи, которое сморщилось и еле слышно пискнуло. — Их двое. Сестра и брат. Нашлись в старом колодце…
Алёна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она осторожно взяла ребёнка из рук свекрови. Он был грязным, холодным, но живым. Его глаза — огромные, тёмные — смотрели прямо в её душу.
— В колодце? Там, где давно ничего нет, кроме плесени и мха?
— Да. С Петровичем вытащили. Шла я мимо, Шарик повёл себя странно — рвался к колодцу, лаял, словно сошёл с ума. Я подошла — услышала плач. Вытащили их еле-еле… Кто-то оставил и скрылся. Ни один человек в деревне не потерял детей, значит, чужие были.
Алёна прижала малыша к груди. Сердечко билось рядом с её сердцем.
Пять лет они с Степаном надеялись. Пять лет прошло в попытках, анализах, разочарованиях. Детская комната так и оставалась пустой — игрушки, кроватки, но ни одного детского вскрика.
— А второй? — спросила Алёна, взгляд всё ещё не мог оторваться от первого ребёнка.
— Девочка. Такая крошечная, — Мария Никитична аккуратно раскрыла второе одеяло. — Похоже, они друг дружка и потеряли — близнецы, видать.
Скрипнула входная дверь. На пороге стоял Степан — высокий, мокрый до нитки.
— Что происходит? — он остановился, глядя на жену с ребёнком на руках.
Мария Никитична быстро рассказала сыну о находке. Он слушал молча, потом подошёл к Алёне, нежно коснулся щёчки младенца.
— Как такое можно сделать? — в его голосе была боль.
— Участковый завтра придёт, — сказала свекровь. — Я уже сообщила. Фельдшера тоже вызвала. Надо осмотреть малышей.
Степан осторожно взял девочку из рук матери. Та открыла глаза и посмотрела на него так серьёзно, что он на секунду замер.
— Что с ними будет? — спросил он, чувствуя, как внутри что-то переворачивается.
Мария Никитична ответила не сразу:
— В детский дом отправят, если родителей не найдут.
Степан посмотрел на жену, потом на мать. Положив руку на плечо Алёны, он сказал одно слово:
— Оставляем.
Это слово повисло в воздухе — короткое, но полное смысла.
— Оставляем, — повторила Алёна, и впервые за много лет внутри неё что-то потеплело, будто давний лёд начал таять.
Фельдшер приехал через час. Осмотрел обоих детей: годовалые, здоровые, невредимые. Чудом выжили в том заброшенном колодце.
Когда ночью дети уснули в импровизированной кровати, Степан сел рядом с женой.
— Думаешь, мы справимся? — Алёна смотрела на мужа, ощущая одновременно тревогу и странное внутреннее спокойствие.
— Мы хотели детей, Алёна. Мы просили… — он взял её за руку. — Может, это и есть наш ответ. Не тот, что мы ждали, но…
— Но именно наш, — закончила она, глядя на двух спящих крох в старой детской, которую они давно не открывали.
Комната снова ожила. Деревянные игрушки, некогда купленные в порыве надежды, вдруг обрели смысл. Забытая погремушка мелодично звякнула, когда мальчик шевельнулся. В воздухе витал запах талька, молока и чего-то ещё — родного, почти священного.
Утром приехал участковый — немолодой мужчина с усталым лицом, но добрыми глазами. Он долго расспрашивал Марию Никитичну, осматривал место находки, делал пометки в блокноте.
— Найти таких маленьких и живыми… Это чудо, — сказал он. — Я сообщу в райцентр. Если никто не объявится — начнётся процедура опеки.
— Мы готовы, — тихо сказала Алёна. — Сразу оформим всё, как нужно.
— Я вижу, — участковый кивнул. — Давно не встречал такой решимости.
Дни потянулись незаметно. Алёна и Степан словно жили в новом мире — с бессонными ночами, бутылочками, колыбельными и первыми робкими улыбками. Мальчика назвали Артёмом, девочку — Василисой. Им шли эти имена — как будто они были у них всегда.
Мария Никитична каждый день приезжала — с бульоном, с вязанными пинетками, с добрыми советами и глазами, полными любви. Она расцвела. Говорила: «Вот зачем мне жизнь ещё дала силы — ради них».
На четвёртой неделе пришло письмо из отдела опеки. «Родители не найдены. Начинается процесс передачи детей в приёмную семью. Предварительное согласование с семьёй Ивановых получено». Алёна дрожащими руками держала конверт. Слёзы текли, но это были слёзы не боли — облегчения.
— Мы стали семьёй, — сказала она Степану. — Настоящей.
— И навсегда, — ответил он, гладя спящую Василису по головке.
В деревне поначалу шептались. Кто-то завидовал, кто-то сочувствовал, кто-то осуждал — мол, чужие дети, кто их знает. Но когда увидели, как Алёна качает Артёма на лавке под яблоней, как Степан таскает на себе обоих, один в рюкзаке, другая в слинге, — разговоры стихли. Потому что любовь нельзя подделать. Её видно даже в самых мелких жестах.
Шли месяцы. Дети росли, делали первые шаги, произносили первые слова. «Ма-ма» — сказала Василиса, глядя на Алёну, и та заплакала навзрыд. А Артём однажды спросил:
— Мама, а я у тебя в животике был?
Алёна замерла. Сердце кольнуло.
— Нет, малыш. Ты был у меня… в сердце.
Он обнял её и больше не спрашивал.
Через три года к ним пришло новое письмо — официальное заключение: родители детей так и не найдены. Суд передал Алёне и Степану полные права. С этого дня они стали не приёмными — а просто мамой и папой.
Праздновали всей деревней. Мария Никитична пекла пироги, соседи приносили игрушки, кто-то вырезал деревянную табличку: «Дом семьи Ивановых». Так с тех пор и повелось — на калитке теперь всегда висела эта табличка, а за ней звучал детский смех.
Однажды, уже когда детям исполнилось по семь лет, Мария Никитична ушла. Тихо, во сне. В белом платке, с фотографией внуков под подушкой. На похороны пришла вся деревня. Алёна долго стояла у могилы, держа за руки Артёма и Василису.
— Она вас нашла. Она вам жизнь спасла. Она была вашей первой защитой.
— А ты — наша навсегда, — сказал Артём. — Мы знаем.
Спустя много лет, уже взрослая Василиса вернулась в ту деревню. Колодца уже не было — засыпали, поставили рядом скамейку. Она села, достала старую чёрно-белую фотографию: на ней — бабушка, мама, папа, и два малыша в объятиях. Слёзы текли по щекам.
— Спасибо, бабушка, — шепнула она. — Спасибо, мама. Я выросла счастливой. И теперь я тоже хочу подарить кому-то дом.
И в её сердце родилось то же самое тепло, которое когда-то согрело два замёрзших свёртка в холодный дождливый день.
